Об авторе

О проекте

Документы ЦК

Публикации

Выступления

Книги

письма

Ссылки

Архив

 

Американская концепция "прав человека" и советский ревизионизм

С начала 60-х годов в борьбе против СССР и других социалистических стран империализмом стала активно использоваться концепция «прав человека». Обвиняя социалистические страны в нарушениях политических и гражданских прав, империалистическая пропаганда стремилась оболгать социалистическую демократию и посеять семена раздора в социалистическом обществе. Эта пропаганда с самого начала сочеталась с поддержкой, как политической, так и финансовой, любых форм «диссидентского движения» в этих странах, всякого рода контрреволюционных группировок, оживившихся после смерти И. В. Сталина, с прямой подрывной и диверсионной деятельностью во исполнение установок ведомства А. Даллеса и ему подобных ведомств в других империалистических государствах.

Напомним, что по проблеме «прав человека» ожесточенная борьба в международных отношениях, в частности в ООН, развернулась с самого начала «холодной войны» . Если Соединенные Штаты и другие империалистические государства рассматривали эту проблему исключительно под углом зрения внешнеполитической и идеологической экспансии и потому всячески стремились обходить острые вопросы конкретного содержания «прав человека», то Советский Союз, все социалистические страны требовали, чтобы провозглашенная в Уставе ООН задача «вновь утвердить веру в основные права человека, достоинство и ценность человеческой личности» решалась путем реального обеспечения социальных и экономических прав человека, чтобы она рассматривалась в широком контексте борьбы народов за самоопределение и независимость, за свое национальное и социальное освобождение, за искоренение войн, фашизма и апартеида, за подлинную демократию и мир. Именно с этих позиций социалистические страны выступали за принятие ООН Всеобщей декларации прав человека (1948 г.), а также Международного пакта о гражданских и политических правах (1966 г.) и Международного пакта об экономических, социальных и культурных правах (1966 г.), вступивших в силу в 1976 г.194

При администрациях Трумэна и Эйзенхауэра позиция США в ООН по вопросам о правах человека сводилась к тому, чтобы исключить всякое упоминание в документах этой международной организации требований ликвидации безработицы, предоставления бесплатного образования и медицинского обслуживания, других социальных прав, обеспечение которых было гарантировано конституциями социалистических стран. Государственный секретарь США Д. Даллес, говорил, например, что в поощрении прав человека правительство США будет использовать «методы и убеждения, воспитания и примера, а не брать на себя юридических обязательств» 195. Президент Кеннеди использовал вопрос о правах человека, в основном, в откровенно демагогических целях, то и дело публично (и голословно) восхваляя роль США как знаменосца свободы и демократии в мировых делах. При президенте Джонсоне вопрос о правах человека надолго был положен под сукно. «Война во Вьетнаме, — писал в этой связи А. Шлезингер, — прервала увлечение Вашингтона правами человека как одной из основных внешнеполитических тем. Тема эта уже не казалась вполне внушающей доверие, поскольку исходила от государства, занятого разбойничьей войной» 196.

Положение начало изменяться при президенте Никсоне. Ставка на «вьетнамизацию» себя не оправдала, и дело явно клонилось к военному поражению США. Всего за полгода до прихода Никсона к власти решительные действия СССР и его союзников по Варшавскому договору привели к провалу попыток контрреволюционных сил Чехословакии, получавших поддержку со стороны империалистических государств, свергнуть социалистический строй в этой стране. Жизнь все более подтверждала, что в условиях складывавшегося равновесия в соотношении сил между США и СССР, между НАТО и Варшавским блоком прямые военные провокации против социалистических государств не дадут искомого результата. Не было единства по этому вопросу и в правящем лагере США. Так, рассекреченные в 2002 году Национальным архивом США магнитофонные записи показали, что, хотя весной 1972 г. президент Никсон всерьез рассматривал возможность применения атомной бомбы против «сил Вьетконга», ему пришлось отказаться от этой идеи после беседы с Киссинджером, являвшимся в то время помощником президента по вопросам национальной безопасности197 .

Как следует из книги Киссинджера «Дипломатия» , возвращение американской администрации при Никсоне к вопросу об активном использовании концепции «прав человека» во внешнеполитических целях США было прямо связано с начавшейся в 1972 году практической подготовкой Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Инициатива в подготовке такого совещания исходила от Советского Союза, который выступил с этим предложением еще в марте 1969 году, исходя из необходимости признания совещанием законности послевоенных европейских границ, а также из заинтересованности в развитии торгово-экономических связей с Западом. Однако, такой подход Запад и, прежде всего, США не устраивал. В Вашингтоне и Бонне, где в результате выборов в бундестаг в сентябре 1969 г. пришло к власти правительство во главе с социал-демократом В. Брандтом, саму постановку вопроса о совещании прочно увязывали с политикой, направленной на «эррозию социализма» в странах Восточной Европы и, прежде всего, — в ГДР.

На первой стадии развития этого вопроса Вашингтон потребовал в качестве платы за свое согласие на проведение Общеевропейского совещания выполнения трех предварительных условий: заключения Советским Союзом и другими европейскими социалистическими странами договора о нормализации их отношений с ФРГ, достижения соглашения по Западному Берлину, а также договоренности относительно переговоров о «сбалансированном» сокращении вооруженных сил в Европе. При этом в Бонне явно рассчитывали на включение в договор с СССР положений, открывавших путь к достижению в будущем германского единства на приемлемых для ФРГ условиях198.

Выдвигая «новую восточную политику», правящие круги ФРГ надеялись с ее помощью изменить обстановку в Европе и создать предпосылки для объединения двух германских государств. Важной вехой в проведении этой политики стало заключение 12 августа 1970 г. в Москве Договора между СССР и ФРГ, в котором была признана нерушимость существовавших в Европе границ, в том числе нерушимость границы по линии Одер-Нейсе с Польской Народной Республикой и границы между ФРГ и ГДР. Хотя Бонну не удалось включить в Московский договор каких-либо положений относительно разрешения проблемы германского единства, он все же преуспел в том, чтобы добиться от Москвы официального подтверждения получения ею документа, в котором излагалось соответствующая позиция ФРГ и который был подготовлен, в качестве возможного приложения к договору, в ходе закрытых контактов между руководителем ведомства федерального канцлера Э. Баром и членом коллегии МИД СССР В. Фалиным. Документ был сдан в экспедицию МИД СССР в день подписания Московского договора199. Обе стороны высказались в Москве за созыв Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, а также за прием ФРГ и ГДР в ООН.

В декабре 1970 г. ФРГ подписала договор с ПНР. Весной 1972 г. договоры СССР и Польши с ФРГ были ратифицированы. 3 сентября 1971 г. между правительствами СССР, Франции, США и Англии было заключено четырехстороннее соглашение по Западному Берлину, которое вступило в силу 3 июня 1972 г. В мае 1972 г. в Москве на советско-американских переговорах на высшем уровне была достигнута договоренность о проведении переговоров о взаимном сокращении вооруженных сил и вооружений в Центральной Европе. Все эти документы как бы выполняли предварительные условия США и открывали путь к созыву Общеевропейского совещания, многосторонние консультации по подготовке которого начались 22 ноября 1972 г. в пригороде Хельсинки-Диполи и продолжались до 8 июня 1973 года.

В ходе первого (3—7 июля 1973 г., Хельсинки) и второго (29 августа 1973 г. — 21 июня 1975 г., Женева) этапов переговоров западная дипломатия преследовала две главные цели: во-первых, включить в итоговый документ совещания такие формулировки, которые так или иначе ослабляли бы принцип нерушимости границ в Европе, и в этом отношении особую настойчивость проявляла дипломатия ФРГ, имея в виду вопрос о воссоединении Германии; во-вторых, перевести основную работу совещания в плоскость обсуждения вопросов прав человека с тем, чтобы в полной мере использовать соответствующие договоренности для подкрепления своей политики внедрения «западных ценностей» в страны социализма.

Третий этап совещания (30 июля — 1 августа 1975 г., Хельсинки), как известно, увенчался принятием Заключительного акта, который был подписан 33 главами государств и правительств европейских стран, а также США и Канады. Обращало, однако, на себя внимание (применительно к рассматриваемой проблеме), что, хотя «принцип нерушимости границ» в Европе был сформулирован в этом документе в качестве самостоятельного (в числе десяти принципов, которыми государства-участники обязывались руководствоваться во взаимных отношениях), он выдвигался лишь в качестве третьего по счету принципа. В первом же принципе («суверенное равенство, уважение прав, присущих суверенитету») отмечалось, что «границы могут изменяться в соответствии с международным правом, мирным путем и по договоренности» . Кроме того, формулировки восьмого принципа («равноправие и право народов распоряжаться своей судьбой») исходили из того, что государства-участники будут уважать этот принцип, «действуя постоянно в соответствии с целями и принципами Устава ООН и соответствующими нормами международного права», которые, как известно, относятся не только к «территориальной неприкосновенности или политической независимости» государств (Статья 2, п.4 Устава ООН), но и «требуют развивать дружественные отношения между нациями на основе принципа равноправия и самоопределения народов» (Статья 1, п.2 Устава ООН)200. Другими словами, как бы ни пытались в последующем советские дипломаты изображать дело таким образом, что Заключительный акт полностью гарантировал нерушимость границ в Европе, в этом документе все же было немало двусмысленностей и лазеек, которые давали возможность Западу и, прежде всего, ФРГ интерпретировать его применительно к собственным интересам.

Это касалось также и внесенных в Заключительный акт рекомендаций из так называемой «третьей корзины» совещания: сотрудничество в гуманитарных и других областях, включая вопросы прав человека, в рамках таких подразделов, как «контакты между людьми», «информация», «сотрудничество в области культуры» и «сотрудничество в области образования». Тот факт, что именно эти вопросы, а не вопросы «первой и второй корзин» (соответственно, вопросы, относящиеся к безопасности, и вопросы сотрудничества в области экономики, науки, техники, окружающей среды) заняли в работе совещания основное место сам по себе свидетельствовал об отступлении советской дипломатии перед идеологическим и политическим натиском дипломатии Запада. В итоговом же документе — Заключительном акте — вопросы «третей корзины» напрямую никаким образом не увязались с принципом невмешательства во внутренние дела государств, что интерпретировалось Западом как право на необузданную идеологическую экспансию в социалистические страны, в частности, под предлогом несоблюдения там прав человека.

С учетом изложенного, уместно привести некоторые оценки итогам Хельсинского совещания, данные Г. Киссинджером в его «Дипломатии» : «Вначале администрация Никсона, а затем администрация Форда предопределили исход совещания, обусловив участие в нем Америки сдержанностью советского поведения по всем другим вопросам. Они настояли на удовлетворительном завершении переговоров по Берлину и на начале переговоров о взаимном сокращении вооруженных сил в Европе. Когда все это было завершено, делегации тридцати пяти стран прибыли в Женеву, хотя тернистый путь этих переговоров почти не освещался западной прессой. Зато в 1975 году Совещание вышло на авансцену, когда было объявлено, что договоренность достигнута и соглашения будут подписаны в Хельсинки во время встречи на уровне глав государств. Американское влияние способствовало сведению положения о признании границ к обязательству не изменять их при помощи силы, что являлось прямым повторением Устава ООН…, такого рода формальный отказ вряд ли можно было считать советским достижением. Даже это ограниченное признание их законности перечеркивалось утверждением… принципа, в основном отстаивавшегося Соединенными Штатами. Он гласил, что нижеподписавшиеся государства „полагают, что их границы могут быть изменены, в соответствии с международным правом, мирными средствами и путем соглашения“ .

И далее: „Наиболее важным положением Хельсинских соглашений явилась так называемая „третья корзина“ по вопросам прав человека… „Третьей корзине“ было суждено сыграть ведущую роль в исчезновении с орбиты советских сателлитов…. Как выяснилось, герои-реформаторы в Восточной Европе использовали „третью корзину“ как фундамент сплочения в борьбе за освобождение своих стран от советского владычества. Вацлав Гавел в Чехословакии и Лех Валенса в Польше обеспечили себе место в пантеоне борцов за свободу, благодаря тому, что использовали эти положения, как во внутреннем, так и во внешнем плане для подрыва не только советского господства, но и коммунистических режимов в собственных странах“ .

И, наконец: „Европейское совещание по безопасности, таким образом, сыграло важную роль двоякого характера: на предварительных этапах оно делало более умеренным советское поведение в Европе, а впоследствии — ускорило развал советской империи… Соединенные Штаты осуществляют процесс ослабления напряженности с позиций силы и уверенности в себе…“ Совещание выдвинуло „наши стандарты человеческого поведения, которые были и остаются маяком надежды для миллионов“ 201.

Не менее откровенные оценки итогам Хельсинского совещания приводятся бывшим послом СССР в США А. Ф. Добрыниным в его мемуарах „Сугубо доверительно“, вышедших в 1996 году. Добрынин пишет, что, подписывая Заключительный акт совещания, президент Форд „рассчитывал на поддержку в США, прежде всего потому, что Советское правительство давало, наконец, важные обязательства по нашумевшим на Западе гуманитарным вопросам, включая эмиграцию и права человека“. „Кроме того, — продолжает он, — в обмен на признание общих послевоенных границ СССР признавал право изменения национальных границ в Европе „мирными средствами“, что сохраняло перспективы германского объединения“. Касаясь далее критики в адрес Форда со стороны правых кругов, утверждавших, что в Хельсинки США санкционировали „ялтинский раздел“ Европы и „советское господство в Восточной Европе“, Добрынин заключает: „На деле же итоги Хельсинки во многом содействовали процессам либерализации внутри Советского Союза и восточноевропейских стран, что, в конечном счете, привело к коренным переменам в этих странах. Этого явно недооценили Брежнев и его сподвижники“ 202.

В политическом руководстве Советского Союза не было единства в принципиальном вопросе о концепции Общеевропейского совещания. Разумеется, никто не оспаривал необходимости закрепления в его решениях принципа нерушимости границ в Европе, как и значения такого форума для развития экономических связей СССР с европейскими странами. На этом формальном единстве, собственно, и основалась сама инициатива СССР о проведении такого совещания. С самого начала было, однако, ясно и то, что по важнейшим вопросам подготовки и повестки дня совещания неизбежно развернется острая политическая и дипломатическая борьба, и в этой борьбе сторонники прозападного, проамериканского курса, выступавшие под знаком разрядки международной напряженности любой ценой и возобладавшие в руководстве страны со времен Хрущева, идеологические перевертыши и радетели западной демократии не без основания рассчитывали использовать идею совещания для продвижения своих классовых целей.

В свое время, разъясняя немецкому экономисту и философу К. Шмидту ключевые положения исторического материализма, Ф. Энгельс указывал, что подлинные причины тех или иных явлений, кроющихся в производственных отношениях, т. е. в отношениях между классами, доходят до исследователей в виде впечатлений, которые ослаблены благодаря их двойному или тройному отражению или намеренно искажены. Так, появляющиеся новые области в разделении труда, новые самостоятельные силы, будучи всецело зависимыми от производства, начинают обладать собственным движением и оказывать на производство обратное воздействие. И уже поэтому следствие как бы становиться причиной. В политике распутать эту паутину особенно сложно. „Экономическое движение, — пишет по этому поводу Ф. Энгельс, — в общем и целом проложит себе путь, но оно будет испытывать на себе также и обратное действие политического движения, которое оно само создало и которое обладает относительной самостоятельностью. На экономическое движение оказывает влияние, с одной стороны, движение государственной власти, а с другой — одновременно с нею порожденной оппозиции“ . В борьбе же между правительством и оппозицией, продолжает свою мысль Ф. Энгельс, отражается борьба уже до этого существующих и борющихся классов, но отражается уже „не прямо, а косвенно, не как борьба классов, а как борьба за политические принципы, и притом так превратно, что потребовались тысячелетия для того, чтобы нам стало ясно, в чем суть“ 203.

Мысли Ф. Энгельса помогают выявить классовую суть различных, порою весьма сложных и противоречивых внешнеполитических акций тех или иных государств, дать им единственно правильную объективную оценку. В этом контексте нельзя не видеть, что позиции ревизионистского руководства СССР от Хрущева до Горбачева по многим международным вопросам, позиции, густо приправленные миролюбивой фразеологией и сопровождавшиеся непременным изъявлением готовности идти на якобы „взаимовыгодные“ компромиссы, на деле вели к подрыву политических и экономических устоев Советского Союза и других стран социализма, наносили ущерб их авторитету на международной арене. Именно так обстояло дело и с позицией СССР по вопросам „третьей корзины“ Заключительного акта, подписанного в Хельсинки, а также при последующих обсуждениях вопросов прав человека, информации и так называемого „человеческого измерения“ (контакты между людьми, воссоединение семей и пр.) на совещаниях в рамках „хельсинского процесса“ в Белграде (1977 г.), Мадриде (1980—1983 гг.), Оттаве и Будапеште (1985 г.), Берне (1986 г.), Вене (1986—1989 гг.), Лондоне и Париже (1989 г.), Копенгагене и Париже (1990 г.) и Москве (1991 г.).

На примере этой позиции легко просматривается классовая подоплека по существу антисоветской деятельности группы дипломатов во главе с заместителем министра иностранных дел СССР А. Г. Ковалевым, являвшемся главой делегации СССР на втором и членом делегации СССР на третьем этапе СБСЕ и возглавлявшим делегацию СССР на Мадридской встрече СБСЕ в 1980—1983 гг. Собственно, о характере своей деятельности участники этой группы довольно откровенно рассказали в опубликованном в 2000 г. сборнике материалов состоявшегося в Дипломатической академии МИД РФ „круглого стола“, посвященного 25-летию Заключительного акта. Так, активный участник встреч СБСЕ с 1973 г., глава делегаций СССР на встречах СБСЕ в Вене, Берне, Париже, а в 1989—1990 гг. — посол по особым поручениям в ранге зам. первого заместителя министра иностранных дел (того же А. Г. Ковалева) — координатор участия СССР в СБСЕ Ю. Б. Кашлев прямо связывает с подписанием Заключительного акта возникновение в СССР неких „позитивных явлений среди общественности“. Он пишет: „Сразу после 1975 г. возникли хельсинские группы, активизировалось все правозащитное движение, главным образом в СССР и восточноевропейских странах. Позже хельсинские группы… объединились в Международную хельсинскую федерацию. Постепенно вносились коррективы и в законодательство СССР по правам человека, контактам между людьми, свободе информации и др. Массовый характер приобрел выезд российских евреев в Израиль. В это время стал проясняться для умных людей замысел тех наших деятелей, которые задумали такую схему демократизации советского общества путем не только внутренних усилий, но и через принятие Советским Союзом на себя международных обязательств и стандартов в области прав человека. (читай: стандартов и обязательств буржуазной демократии. — Авт.)" 204.

С сожалением пишет Кашлев о том, что „очень медленно удавалось тем мудрым людям, которые изобрели концепцию СБСЕ, добиваться внедрения новых прогрессивных норм СБСЕ в советскую политическую и идеологическую жизнь“ . И далее: „Здесь проявился тактический маневр этих людей: через наши обязательства в рамках СБСЕ отходить от идеологической ортодоксальности, от философии осажденной крепости“ 205. В этих словах Кашлев, по сути, признает, что деятельность этих „мудрых людей“ фактически смыкалась с намерениями Запада, направленными, как отмечает в другом месте сам Кашлев, „на достижение открытости соцстран, на свободный поток людей и идей, на размывание в СССР железобетонной коммунистической идеологии и тем самым на снижение антизападности населения (так в тексте. — Авт.) соцстран с конечной надеждой на размывание социализма“ 206 .

Не делает секрета Кашлев и из того, кто же были теми „умными“ и „мудрыми людьми“, через которых Ковалев и его группа пробивала в Политбюро ЦК КПСС свои предложения, в том числе открывавшие шлюзы для ведения в СССР широких пропагандистских антисоветских компаний, организаторами которых всегда были ЦРУ США и спецслужбы других западных стран. Раскрывает он и механизм, созданный этими людьми для достижения своих целей. Вот эти слова: „Поскольку в прямом виде наши предложения… не получали поддержки в Политбюро ЦК партии, где еще заседали деятели из брежневской эпохи, то Горбачев создал специальную комиссию во главе с Яковлевым, которой было поручено оперативно принимать решения по нашим предложениям…207“ В этой же связи нелишне привести свидетельство другого советского дипломата В. Ступишина, который, проявляя детскую восторженность, откровенно пишет в своих мемуарах о том, как высшие работники МИД СССР „по большому счету надували“ ЦК КПСС, „преподнося наши уступки Западу как победу марксизма-ленинизма, а затем проталкивая обязательства гуманитарного характера в советское законодательство“ 208.

Свою личную заслугу Кашлев видит в том, что в его выступлении как главы советской делегации на встрече СБСЕ в Вене впервые прозвучало заявление о том, что „вопросы прав человека не могут считаться относящимся исключительно ко внутренней компетенции соответствующего государства, они имеют международный аспект и подвержены международному контролю“ 209. Но таких положений нет в Уставе ООН, где даже для ООН делается лишь одно исключение из принципа невмешательства во внутренние дела государств, а именно — применение Советом Безопасности ООН принудительных мер на основе Главы VII Устава“ (Устав ООН. Глава I, Статья 2, пункт 7). Кашлев отмечает, правда, что, оказывается, „декалот“ из 10 хельсинских принципов… не просто пересказывал» , но и «развивал» основные принципы Устава ООН!210 Однако, для внесения поправок в Устав ООН, тем более касающихся ее основных принципов требуется, как известно, чтобы они были ратифицированы двумя третями государств-членов ООН, включая всех постоянных членов Совета Безопасности, в соответствии с их конституционной процедурой (Статья 108 Устава ООН). Но это было просто проигнорировано любителями вольно обращаться с основополагающими принципами Устава ООН. Что же касается различных рекомендаций Генеральной Ассамблеи ООН по совершенствованию Устава, то эти рекомендации не имеют обязательного характера для государств-членов ООН.

По ходу рассуждений на тему хельсинского процесса Кашлев неоднократно бросает едкие реплики по поводу «железобетонности» и «ортодоксальности» марксистско-ленинской идеологии. Но отметим, между прочим, что тот же Кашлев в опубликованной им в 1973 г. совместно с Л. Максудовым брошюре «Мирное сосуществование и идеологическая борьба» вдохновенно писал о том, что идеи марксизма-ленинизма вызывают «симпатию миллионов и миллионов людей в самых различных уголках земного шара», что марксизм-ленинизм все более убедительно доказывает свое «историческое превосходство» над «любой немарксистской идеологией», над «всеми иными теориями и концепциями» 211 и т. д. и т. п.

Таким же перевертышем оказался и другой активный участник хельсинского процесса Б. Д. Пядышев, нынешний главный редактор журнала «Международная жизнь» , возглавлявший в апреле—мае 1989 г., в той же должности, делегацию СССР на общеевропейском Информационном форуме в Лондоне. Автор книг: «США. Политики-генералы — дипломаты» (1971 г.), «Военно-промышленный комплекс США» (1974 г.), и ряда других работ, он, также как и Кашлев, считал своим долгом ссылаться в своих исследованиях на известные слова В. И. Ленина о том, «что всякое умаление социалистической идеологии, всякое отстранение от нее означает тем самым усиление идеологии буржуазии» . Соответственно, он неплохо разоблачал корни идеологической экспансии американского милитаризма. А вот и пассаж из его книги о военно-промышленном комплексе США, которая была опубликована в самый разгар подготовительной работы к завершающему этапу Хельсинского совещания: «Обострение идеологической борьбы в современном мире — коммунистической и буржуазной — это объективная закономерность, представляющая собой отражение в идеологической сфере основного противоречия эпохи — противоречия между капитализмом и социализмом. Эта борьба непримирима и становится все более ожесточение» . И далее: «Ленинский внешнеполитический курс ЦК КПСС встречает полное понимание и единодушное одобрение советского народа» 212 и т. д., и т. п.

На «круглом столе» в Дипломатической академии перед нами предстает уже совсем другой Пядышев. Повествуя о своих деяниях в качествах главы делегации СССР на Информационном форуме в Лондоне (в состав делегации входили, в частности, А. Лебедев, зам. главы делегации — бывший в то время заместителем заведующего Идеологическим отделом ЦК КПСС, потом (с 1991 г.), ставшим послом РФ в Чехии, а с 1998 г. — в Турции), Ю. Батурин, в последующем (в 1994—1996 гг.) — помощник президента РФ по национальной безопасности, Е. Яковлев — в то время главный редактор газеты «Московские новости», которая стала при нем рупором «гласности»), Пядышев с упоением рассказывает о том, как делегация забрасывала Центр шифртелеграммами, настаивая на принятии самых радикальных мер в области свободы печати, информации и прав человека. К тому времени, удовлетворенно замечает Пядышев, ситуация в идеологии уже «качнулась» , хотя трещины пошли " в основном по внешнему, обращенному лицом к публике кольцу». Теперь задача состояла в том, чтобы пробить «внутренний вал, сложенный из догм, традиций, непробиваемых кадров в ЦК и других ведомствах». В Лондоне, оказывается, «открывался неплохой шанс „достать“ этот внутренний вал и грех было его упустить» 213. Стремясь всячески подчеркнуть важность этой работы; Пядышев утверждает, что диссиденты виднелись лишь «на поверхности», а вот настоящее, «глубинное дело» делалось в рамках Хельсинского процесса214.

Воспоминаниями о своем участии в работе Хельсинского совещания, в качестве заместителя главы делегации — Ковалева и ответственного за вопросы «третьей корзины» , поделился на «круглом столе» и Ю. В. Дубинин, работавший потом послом СССР в Испании (1978—1986 гг.), постоянным представителем СССР при ООН (1986—1990 гг.), послом СССР во Франции (1990—1991 гг.), заместителем министра иностранных дел РФ (1994—1996 гг.) и послом РФ в Украине (1996—1999 гг.) в ранге заместителя министра иностранных дел РФ. Его выступление на «круглом столе» во многом повторяло содержание раздела о Хельсинском совещании в книге «Дипломатическая быль. Записки посла во Франции» (1997 г.) и отличалось той же «сдержанностью» в оценках. Тем не менее, заслуживают внимания два момента. Во-первых, на «круглом столе» он почему-то вообще не стал говорить о целях Запада в Хельсинки, хотя в упомянутой книге сказано прямо: «Если Восток стремился утвердить нерушимость границ, как они сложились после войны, то Запад, соглашаясь на это, ставил задачу прошить, пронизать эти границы за счет свободы в движении идей и контактов, транспарентности в военной области» 215. Во-вторых, о роли хельсинского процесса в развале Советского Союза — ни слова, ни на «круглом столе» , ни в книге: все дело плавно переводится в другую плоскость — историческое значение хельсинских договоренностей определяется, мол, тем, что они «дали начало перестройке международных отношений на новых основах, которая продолжается и по сей день», что Заключительный акт это, видите, ли не документ «холодной войны», а инструмент ее преодоления» 216.

В общем, не хочет посол Дубинин наводить тень на плетень! Вот Пядышев, хотя бы молвил на «круглом столе», резко переводя стрелку часов на сегодняшний день: «Ушли от прежней несвободы печати, пришли к новой — зависимости от олигархов, от больших денег, которые властвуют в газетно-журнальном, радиотелевизионном и ином информационном деле» 217. Но опять-таки не видно даже намека на то, какую пагубную роль сыграла во всем этом «ковалевская» дипломатия, активным участником которой в 80-е годы был и Пядышев. Что же касается «прежней несвободы печати», то, как известно, книги самого Пядышева об американском империализме и милитаризме выходили в свет беспрепятственно и как раз в те самые годы, когда начинался Хельсинский процесс. Впрочем, те годы (1971–1975) магически совпали с пребыванием Пядышева на ответственных постах заместителя заведующего отделом печати МИД СССР, консультанта ЦК КПСС и помощника Председателя Совета Министров СССР…

А теперь о главном. Очень любопытная вырисовывается тенденция. Бывшие советские дипломаты «гнезда Ковалева» — участники хельсинского процесса в свих воспоминаниях представляют дело таким образом, что размахивая «третьей корзиной», они-де боролись против «партийного идеологического аппарата» и «сверхжестких директив по идеологическим вопросам» (Кашлев), за «демократизацию» жизни в СССР и «перестройку международных отношений на новой основе» (Дубинин), за «свободу прессы», за «новое мышление» и против «партийно-государственного Олимпа, где определялась погода в стране» (Пядышев)218. Однако, все они преднамеренно умалчивают о том, что именно эта линия в Хельсинки, упорно и настойчиво проводившаяся «советской», а по существу совбуровской дипломатией сыграла вполне определенную роль в создании условий для развала Советского Союза. Из уст этих дипломатов нередко можно даже слышать заявления о том, что они, видите ли, «сожалеют» о распаде великой державы. Что это — «куриная слепота» или лицемерие и оправдание предательства?

На «круглом столе» в Дипломатической академии Кашлев обрушился с гневными словами на некоторых обозревателей, выступивших в прессе с критическими замечаниями как бы принижавшими историческое значение хельсинского процесса. Не вам, мол, щелкоперам и пустозвонам, судить о работе профессионалов, которые от «а» до «я» посвящены в дипломатические тонкости хельсинского процесса! Одному же бывшему работнику МИД СССР, советнику-посланнику в ГДР И. Ф. Максимычеву, доктору политических наук, ныне работающему в Институте Европы РАН и написавшему в «Независимой газете» по поводу 25-летнего юбилея Заключительного акта статью под заголовком «Юбилей в похоронных тонах», Кашлев бросил в лицо: «Ведь как бывший мидовец он, вроде, должен знать, что выступать с такой оценкой, явно противоречащей оценкам и российского руководства, и российского МИДа, да еще в столь авторитетной газете — дело крайне ответственное, на котором можно даже подмочить свой собственный авторитет» 219.

Вот они радетели «свободы слова»! Вот они — великие «профессионалы», пекущиеся о чистоте своего мундира, давно истлевшего от грязи лицемерия и предательства! Да, эти люди были некогда весьма влиятельными. Легко сказать, но с их помощью яковлевы и ковалевы даже протолкнули в Конституцию СССР пресловутый «декалот» — десять принципов Заключительного акта! Нескрываемое удовлетворение испытывают они и поныне тем, что принятие в 1989 г. на встрече СБСЕ в Вене очередного Итогового документа «сыграло немалую роль в том процессе обновления и демократических революций (читай: контрреволюций. — Авт.) в Европе, которые произошли в том же 1989 году и сразу после этого» 220. Рады они и теперь, что в Хартии для новой Европы, принятой на встрече в верхах СБСЕ в Париже в ноябре 1990 г., был, наконец, благодаря и их усердию, официально зафиксирован тезис о том, что положение в области прав и свобод человека «не относится исключительно к внутренним делам соответствующего государства» 221. Но как говорится, усердие — не по разуму.

Всячески восхваляя хельсинский процесс, его апологеты усматривают его пользу еще и в том, что он, видите ли, изменил само понятие национальной безопасности государств. Так, еще в свою бытность послом РФ в Польше Кашлев в беседе с корреспондентом «Известий» в июле 1995 г. отмечал, что в результате этого процесса «постепенно понятие «безопасность» было расширено, из чисто военно-политического стало превращаться в многомерное, включающее в себя знаменитые хельсинские корзины: в дополнение к военным и политическим аспектам еще и экономические, экологические и, что очень важно, гуманитарные, т. е. права человека, контакты между людьми и т. п." . На уточняющий вопрос корреспондента в том смысле, а не восторжествовали ли при такой «мутации» цели Запада, Кашлев дает утвердительный и притом, весьма развернутый ответ, который стоит привести здесь полностью: «Не только Запада, — заявляет, не моргнув глазом Кашлев. — Те мудрые люди у нас в Москве, которые выдвинули и отстаивали концепцию общеевропейского совещания (назову наших видных дипломатов А. Ковалева, Ю. Воронцова, Л. Менделевича и других) имели в виду не только внешнюю политику; они стремились к тому, чтобы принимаемые нами на международных переговорах обязательства постепенно размывали бы советскую ортодоксальность, поднимали бы уровень демократии и защиты рям дипломатических «мутаций» покрасоваться и на пепле родной страны!

Повествуя о своей деятельности по проталкиванию через Политбюро ЦК КПСС нужных им решений, представители «пятой колонны» в рядах советской дипломатии обычно ссылаются на якобы серьезные препятствия, создававшиеся на этом пути работниками идеологического фронта (кроме, разумеется, А. Н. Яковлева), а также КГБ. При этом как правило, называют фамилии М. С. Суслова (Секретарь ЦК в 1947—1982 гг., член Президиума ЦК КПСС в 1952—1953 гг. и в 1955—1966 гг., член Политбюро ЦК КПСС в 1966—1982 гг.), Ю. В. Андронова (Председатель КГБ СССР в 1967—1982 гг., Генеральный секретарь ЦК КПСС и Председатель Президиума Верховного Совета СССР в 1982—1984 гг.), В. М. Чебрикова (зам. Председателя КГБ СССР в 1978–1988, Председатель КГБ СССР в 1988–1991), Б. Н. Пономарева (Секретарь ЦК КПСС в 1961—1986 гг., кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС в 1972—1986 гг.), В. А. Медведева (Секретарь ЦК КПСС в 1986—1990 гг., член Политбюро ЦК КПСС в 1988—1990 гг.) и других деятелей. Однако, на самом деле, сколько-нибудь организованного сопротивления этой деятельности (при возникавших время от времени разногласиях) в Политбюро практически не было, тем более что ни Брежнев, тяжело заболевший в конце 1974 года и находившийся в таком состоянии вплоть до своей смерти в 1982 г., ни Громыко и Андропов не проявляли в этом отношении надлежащей твердости и решительности, игнорируя указания В. И. Ленина и. В. Сталина о возможности резких обострений классовой борьбы и при социализме. Продолжавшаяся в стране кампания антисталинизма играла особо пагубную роль в нейтрализации протестных выступлений, а политика разрядки международной напряженности не сопровождалась необходимыми шагами по укреплению социализма.

Карьеризм и невообразимое подхалимство подрывали работу государственного аппарата. На примере с хельсинскими дипломатическими баталиями вот как живописует это в своих воспоминаниях посол Ю. В. Дубинин: «В московском аэропорту возвращающуюся делегацию (после завершения второго этапа переговоров. — Авт.) встретил А. Ковалев. Он поведал о невероятной толчее в Москве и в МИДе, в частности, вокруг формирования состава делегации для поездки в Хельсинки по случаю подписания там Заключительного акта. Самые ярые противники Общеевропейского совещания, принципиальнейшие из принципиальных в твердости по отношению к Западу, кондовейшие из кондовых в области идеологии, спешили теперь покрасоваться в финской столице, чтобы говорить: «И я там был!» 223 В общем — паноптикум, точнее не скажешь!

И это не к тому, чтобы ставить под сомнение необходимость, где и когда требуется, проявлять гибкость в политике: все дело в том, что политика в своей основе должна быть принципиальной. Соответственно, должен действовать и аппарат, подчиненный политике, и только отстаивая принципиальную политику, он может проявлять необходимую гибкость. Гибкость же ради гибкости кончается крахом, как аппарата, так и политики. Так же как, впрочем, и твердость ради твердости. По этому поводу В. И. Ленин высказывал следующие мысли: «Раз политика требует решительной перемены, гибкости, умелого перехода, — руководители должны это понять. Твердый аппарат должен быть годен для всяких маневров. Если же твердость аппарата превращается в закостенелость, мешает поворотам, тогда борьба неизбежна. Поэтому нужно все силы употребить, на то, чтобы безусловно добиться своего, добиться полного подчинения аппарата политике. Политика есть отношение между классами — это решает судьбу республики. Аппарат, как подсобное средство, чем тверже, тем он лучше и пригоднее для маневров. А если он не в состоянии этого выполнить, он ни на что не годен» 224.

Ленинское указание о том, что «политика есть отношение между классами» прекрасно иллюстрируется опытом хельсинского процесса и тех событий, которые развертывались вокруг него. Разрядка 70-х годов проходила в условиях обостренного классового противоборства двух систем, под грохот разрывов американских бомб на вьетнамской земле, в условиях усиления подрывной деятельности американского империализма против стран социализма и независимых государств Азии, Африки и Латинской Америки. Ошеломляющими явились итоги расследований деятельности ЦРУ и других спецслужб США, проведенных созданными в начале 1975 г. специальными комиссиями Сената (во главе с сенатором Ф. Черчем) и Палаты представителей (во главе с конгрессменом О. Пайком). Член комиссии Черча, впоследствии (в 1977—1981 гг.) вице-президент США У. Мондейл писал: «Комиссия Черча выслушала уважаемых бывших официальных деятелей нашей страны, которые говорили, как о простой альтернативе, о ведомственной способности ЦРУ организовывать убийства. Мы узнали то, как Соединенные Штаты использовали подкуп, коррупцию, насилие почти во всех уголках земного шара. Мы увидели, что шпионаж нацеливался как против наших противников, так и против наших друзей. Комиссия рассмотрела то, как наши академические институты, пресса и религиозные организации использовались для тайных подрывных целей…. Американское тайное вмешательство часто подрывало те самые демократические институты, которые мы пытались рекламировать» 225.

А вот что говорил сам сенатор Черч в конце 1974 года: «Ни одна страна не была слишком маленькой, ни один лидер не был слишком второстепенным, чтобы ускользнуть от нашего внимания. Мы направили смертельный токсин в Конго, с тем чтобы погубить Лумумбу (Патрис Лумумба — выдающейся лидер национально-освободительного движения Конго, первый премьер-министр независимой Республики Конго, зверски убит в 1961 году. — Авт.), мы вооружили местную оппозицию в Доминиканской республике, чтобы убить Трухильо (Р. Трухильо — президент-диктатор, ставший неугодным США, убит в 1961 г. — Авт.), мы участвовали в военном перевороте, свергшим то самое правительство Южного Вьетнама, которое мы обязались защищать, а когда премьер Дьен (Нго Динь Дьен — лидер кровавого сайгонского режима, пытавшийся возражать против чрезмерного засилья американцев в Южном Вьетнаме, убит в 1963 г. — Авт.) оказал сопротивление, он и его брат были убиты теми самыми генералами, которым мы заплатили деньги. Многие годы мы пытались убить Фиделя Кастро — операция, растянувшаяся на три администрации» 226. Дополним: с санкции президента Никсона в период с 1970 г. по 1973 г. было израсходовано более восьми миллионов долларов на тайную деятельность ЦРУ в Чили227. В сентябре 1973 г. президент Чили С. Альенде был убит во время военного переворота. Кстати, незадолго до этого руководство СССР «воздержалось» от положительного ответа на просьбу законного правительства Чили о направлении в его распоряжение некоторого количества спецсредств для защиты от действий контрреволюционных сил и американской агентуры в Чили.

На фоне всей этой вакханалии американских спецслужб, получившей в середине 70-х годов широкую огласку, линия на превращение вопроса о правах человека в важный инструмент внешней политики США выглядела особенно лицемерной. Тем не менее, дав о себе знать уже при Никсоне, эта линия была закреплена подписанием Фордом Заключительного акта Хельсинского совещания. При демократической администрации Джимми Картера (1977–1981) она была поставлена во главу чуть ли не всей политики США. По красноречивому выражению А. Шлезингера, президент Картер «ухватился за знамя прав человека и размахивал им так, как если бы оно с самого начала было американской собственностью» 228.

Объясняя причины такой трансформации Шлезингер пишет: «Можно догадаться, что Картер в поисках морального содержания американской внешней политики, которого она была лишена при Никсоне, подошел к правам человека как к превосходному объединяющему принципу. Этот принцип… был призван восстановить международные моральные позиции Америки, которые… были заметно подорваны войной во Вьетнаме, уотергейтским скандалом, поддержкой диктатур, заговорами ЦРУ с целью убийств и т. д. Он также сулил обеспечить консенсус внутри страны по вопросам внешней политики. Эта доктрина отвечала запросам как сторонников „холодной войны“, жаждавших осуждения коммунистического мира, так и идеалистов, видивших в правах человека возможную основу прочного мира» 229. Оставляя в стороне рассуждения Шлезингера насчет заботы правящих кругов США о «моральном содержании» американской внешней политики и ее приверженности идеалам прочного мира, выделим признание им заостренности концепции прав человека против «коммунистического мира» .

Начнем с того, что одним из первых кадровых назначений администрации Картера был выбор З. Бжезинского, профессора Гарвардского и Колумбийского университетов в 1960—1977 гг., на занятие поста советника президента по вопросам национальной безопасности. Задолго до своего назначения на этот пост, который он покинул вместе с уходом Картера с поста президента в результате провала на выборах 1981 г., Бжезинский заявил о себе как о яром стороннике антисоветского курса во внешней политике и непримиримом борце против коммунизма. В своих книгах того периода: «Советский блок. Единство и конфликт» (1960 г.), «Идеология и власть в Советской политике» (1962 г.), других публикациях и выступлениях в качестве директора созданного в 1961 г. крупного антикоммунистического центра — Института по проблемам коммунизма при Колумбийском университете, Бжезинский тщетно пытается доказать несостоятельность коммунистической идеологии и неизбежность постепенной «эррозии коммунизма» в Восточной Европе и Советском Союзе. Исходя из этого, он рекомендует усилить политику вмешательства во внутренние дела этих стран, осуществляя идеологические и политические диверсии, например, путем внедрения там идей «демократического социализма» и других западных ценностей, всячески поощряя национализм в советских республиках и раздувая противоречия между социалистическими странами, прежде всего, между СССР и КНР230.

О своей деятельности на посту советника президента Картера по вопросам национальной безопасности в 1977–1981 годах Бжезинский подробно расказал в своих мемуарах «Сила и принцип», опубликованных в 1983 г. Антисоветская направленность внешней политики администрации Картера предстает в них достаточно выпукло и определенно: здесь и продолжение фактически начатого еще при президенте Форде курса на замораживание реализации достигнутых при Никсоне соглашений с СССР по ограничению стратегических вооружений, и наращивание военной мощи и военных приготовлений США, и меры по укреплению и расширению военных союзов США в Европе и в Азии, и усиление психологической войны против СССР, как и других социалистических стран, под лозунгом необходимости обеспечения там «прав человека» . Махровым антисоветизмом пронизано и описание Бжезинским кризисов и кризисных ситуаций на Ближнем и Среднем Востоке, в Азии, Африке и Латинской Америке.

Бжезинский исходил из того, что США должны раз и навсегда преодолеть «вьетнамский синдром», что пассивный подход к международным делам для США неприемлем, ибо он ведет к «хаосу». В качестве главного рецепта он предлагал «соединение» и «слияние» американской силы с «моральными факторами», т. е. с так называемыми «демократическими ценностями». Именно на этой основе, подчеркивал Бжезинский, внешняя политика США в состоянии приобрести новый динамизм, оказывать реальное влияние на ход событий повсюду в мире и тем самым помочь США выполнить возложенную на них «исторически значимую миссию» 231.

Еще в 1970 году, в своей книге «Между двумя веками. Роль Америки в технотронной эре» , Бжезинский, в то время профессор Колумбийского университета, выступил с идеей объединения основных сил капиталистического мира для борьбы против коммунизма, за установление империалистического господства над миром232. Позднее, в 1973 году, эта идея, активно поддержанная Дэвидом Рокфеллером и так называемой Бильдербергской группой представителей крупнейших компаний капиталистического мира, нашла свое воплощение в создании Трехсторонней комиссии, в рамках которой стали осуществляться мероприятия по координации соответствующих усилий США, Западной Европы, в лице «Общего рынка» , и Японии. Исполнительным директором комиссии, в состав которой были отобраны виднейшие бизнесмены, политические деятели и представители академического мира, стал Бжезинский. С самого начала в работе комиссии участвовал и будущий президент США Картер, бывший в то время губернатором Джорджии. Бжезинский и некоторые другие эксперты Трехсторонней комиссии вошли в группу внешнеполитических советников Картера, сформированную в апреле 1976 г.

Трехсторонняя комиссия работала в тесном контакте с Советом по международным отношениям, которым руководил в то время Д. Рокфеллер. Ряд членов комиссии, не выходя из ее состава, стали руководителями созданного в ноябре 1976 г. «Комитета по существующей опасности», который еще при президенте Форде замышлялся как орган, призванный активизировать «психологическую войну» против Советского Союза, запугать американского обывателя советской угрозой, обосновать несовместимость разрядки международной напряженности с национальными интересами США. В состав Комитета по существующей опасности вошли наиболее ярые сторонники продолжения «холодной войны», реакционные политические деятели, представители высшего генералитета, а также связанные с ними профессора Джорджтаунского университета, Стэнфордского университета и Института американского предпринимательства. Практическое руководство комитетом было возложено на Ю. Ростоу, служившего заместителем госсекретаря в администрации Джонсона и прослывшего одним из вдохновителей агрессии США во Вьетнаме. Отдел политических исследований возглавил П. Нитце, занимавший с 50-х годов многие видные должности в Пентагоне, в том числе пост заместителя министра обороны, и являвшийся главным автором директивы СНБ-68, которая нацеливала США на атомную войну с Советским Союзом. В состав комитета вошли У. Кейси, известный на Уолл-Стрите юрисконсульт, сотрудничавший с секретными службами, а также — по делу Уотергейта — с администрацией Никсона и ставший директором ЦРУ в администрации Рейгана, Дж. Киркпатрик, преподаватель Джорджтаунского университета, отъявленная антисоветчица, вознесенная за это на пост Постоянного представителя США при ООН и другие весьма одиозные личности.

Среди них особо следует выделить профессора русской истории Гарвардского университета Р. Пайпса, тесно сотрудничавшего с ЦРУ в 60-70-х годах. В 1976 г. именно он возглавил созданную по указанию директора ЦРУ Дж. Буша группу «независимых экспертов» , которой было поручено доказать, что разрядка международной напряженности «не была полезна» Соединенным Штатам. В составе группы под руководством Пайпса работали бывший директор Разведывательного управления министерства обороны (РУМО) генерал-лейтенант Д. Грэхэм, упоминавшийся уже П. Нитце, сотрудник Агентства по контролю над вооружениями и разоружению П. Уолфовитц, участник переговоров с СССР по ограничению стратегических вооружений, профессор университета Южной Калифорнии У. Ван Кливе и другие деятели, пришедшие в ЦРУ в основном из Гуверовского института, который с самого начала специализировался на развязывании «психологической войны» против СССР и «мирового коммунизма» 233. Не удивительно, что группа вынесла рекомендации, находившиеся в полном соответствии с новым курсом президента Форда, заявившего 1 марта 1976 г. об отказе пользоваться даже самим словом «разрядка». Главный вывод группы Пайпса сводился к тому, что США «катастрофически отстают» от СССР по военным расходам и что, следовательно, необходимо резко увеличить американский военный бюджет. Оценка военных расходов СССР проводилась при этом на механическом применении к ним долларового эквивалента, и абсурдность такого подхода, не учитывавшего к тому же инфляции и других факторов, показана в работах как советских, так и американских (У. Проксмайер, Л. Эспин) специалистов234. Как бы то ни было, основываясь на рекомендациях группы Пайпса и других созданных ЦРУ подобных групп, министр обороны США в администрации Форда — Дональд Рамсфелд (он же и нынешний министр обороны в администрации Джорджа Буша-младшего), завершая свое пребывание в Пентагоне (январь 1976 г.), внес на рассмотрение Конгресса проект рекордного по тому времени военного бюджета США (123,1 млрд долларов), заявив, что это «единственное спасение» для США и то при условии, что в течение всех 80-х годов Конгресс будет постепенно увеличивать эту сумму235.

Возвращаясь теперь к личности Р. Пайпса, отметим, что, по его собственному признанию, именно в те годы тесного сотрудничества с ЦРУ у него родился замысел написания обширного труда по советской истории. Этот замысел Пайпс и реализовал в 90-е годы, когда в США вышли его крайне тенденциозные, извращающие многие факты и антисоветские по содержанию книги «Русская революция» (1990 г.) и «Россия при большевиках» (1994 г.), оперативно переведенные на русский язык и опубликованные в России, соответственно, в 1994 и 1997 годах. Примечательно в этой же связи, что Пайпс, работавший, кстати, в течении первых двух лет в администрации Рейгана и в аппарате СНБ, в качестве старшего специалиста по СССР, выразил в предисловии к русскому изданию этих книг особую благодарность Гуверовскому институту (Стэнфорд, Калифорния) за пользование собранными там «уникальными» материалами, предоставленные институту, как известно, белогвардейской эмиграцией 236.


Warning: include() [function.include]: URL file-access is disabled in the server configuration in /www/barichev/www/htdocs/book/index.php on line 81

Warning: include(http://www.barichev.ru/photo/index.php?id=) [function.include]: failed to open stream: no suitable wrapper could be found in /www/barichev/www/htdocs/book/index.php on line 81

Warning: include() [function.include]: Failed opening 'http://www.barichev.ru/photo/index.php?id=' for inclusion (include_path='.:/usr/local/share/pear') in /www/barichev/www/htdocs/book/index.php on line 81

к оглавлению


При использовании материалов ссылка на сайт http://www.barichev.ru обязательна

 

Об авторе | О проекте | Документы ЦК | Публикации | Выступления | Книги | Письма | Ссылки| Архив